Etiquetas

, ,

¡Lilichka!

(En lugar de una carta…)

El humo del tabaco devoro el aire, 
el cuarto,
un capítulo en el infierno kruchonijiano. 
¿Recuerdas?
Por esa ventana
ese dia 
te acaricié extasiado, con fervor.
Hoy estás aqui
con el corazón acorazado. 
Me maldeciras
y diras que me vaya
tal vez, un dia.
Frenetico, mi brazo tembloroso en un salon sombrio
dificilmente sera capaz de encajar en la manga.
Huiré,
y arrojaré mi cuerpo a la calle, 
angustiado,
azotado por la desesperacion y la tristeza. 
No hay necesidad de eso,
querida, 
mi amor, 
partamos esta noche y terminemos esta locura.
De cualquier manera 
mi amor es
un arduo peso,
que cuelga de ti
dondequiera que huyas.
Déjame bramar en un último grito 
todas las miserias de mi corazón roto.
El laborioso buey, si tuvo suficiente,
se ira 
y descansara en las frías aguas.
Pero para mi,
no hay un mar
ademas de tu amor,
del cual incluso las lagrimas no me dan paz. 
Si un elefante quiere relajarse, descansara,
pomposo, afuera, en las dunas cocinadas por el sol.
Ademas de tu amor
no hay sol
en el cielo.
No sé dónde estás ni con quién.
Si atormentas tanto a otro poeta,
él,
cambiaría su amor por fama y dinero
pero 
nada suena tan precioso para mi
como el sonido de tu adorado nombre.
No voy a beber veneno,
o saltar hacia la muerte,
o apretar el gatillo para tomar mi vida.
Excepto por tus ojos
ninguna espada puede controlarme,
ningún cuchillo afilado.
Mañana olvidarás 
que fui yo quien te corono,
quien quemó el alma floreciente con amor.
Y los días formaran un vertiginoso carnaval
que agitara mis manuscritos y los elevara…
¿El otoño de las hojas secas de mis frases
harán que te detengas,
respirando con dificultad?

Deja
que con mi ultima ternura
alfombre tus pasos
que se van.

(Vladimir Mayakovsky)

ЛИЛИЧКА!

(Вместо письма) 

Дым табачный воздух выел.
Комната –
глава в крученыховском аде.
Вспомни –
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще –
выгонишь,
можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя –
тяжкая гиря ведь –
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят –
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон –
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?

Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг. 

(Влади́мир Влади́мирович Маяко́вский)